Make your own free website on Tripod.com

Скачать эту историю

Братислава, Чиерна над Тисой, Украина, Москва

Я часто думал о том, каким он будет, последний вечер? И мне представлялось: вот мы часами не отрываемся друг от друга, или мрачно молчим, уткнувшись в свои копошащиеся мысли (ну нет, я точно знал, что так не будет!), или без умолку и бестолку обсуждаем …

А оказалось, что можно просто спрятаться. Сделать вид, что никакой он не последний. А это легко, если на кухне много народу, если купить заранее бутылку вина и много пива, и напиться, и хохотать не переставая.

Хохочет Яна. Я же сижу рядом и смотрю на нее, и улыбаюсь, уже неспособный понимать сдавленную смехом словацкую скороговорку; но ничего, для меня достаточно смотреть на то, как она, смеясь, запрокидывает голову назад (и волосы соскальзывают с плеч за спину), откинувшись на стуле, взбрыкнувшем передними ножками и упершимся спинкою в подоконник; покрасневшее в изнеможении смеха лицо, пальцы стиснуты, глаза полуприкрыты.

Miŝa niĉ ne rozume!”, с хмельным восторгом глядя на меня, говорит Даша.

Už ne”, соглашаюсь я, и выхожу покурить на балкон, и смотрю на панораму многоэтажек Петржалки, затянутых густым туманом. После холодной рождественской пестроты Вены они кажутся неожиданно домашними и уютными. Мягкие светлячки редких фонарей и окон, дрожащие в туманной мгле.

Когда я возвращаюсь, все уже расходятся по комнатам, где взрываются последние усталые смешки, потом мерное застенное бормотание, и тишина. Я иду в душевую, потому что Яна говорит по телефону со Штефаном, по-немецки, но я уже знаю эту интонацию, и мне не хочется ее слышать. Хотя бы сейчас.

Кто-то недовольно пробует дверь.

* * *

Я обнимаю рукою за плечи это волшебное, теплое, комочек радости и уюта, другая рука на спине – древним загородительным жестом, от холода пещеры и злого саблезубого тигра. Лица не видно, оно спрятано, щекою к плечу, глаза в сторону, задумчивая Яна.

Неужели все это просто звериная тяга к продолжению рода, инстинкты, гормоны и прочая хренота? эта кожею, а не головой ощутимая радость, шелковое тепло на груди и нежность касания прижавшегося тела, от которого все придуманное исчезает, оставив пустоту – парящее безмыслие, счастливое...

Я не знаю, что это, но чувствую, и моя кожа (рука, грудь, живот и бедро) знают больше головы. Поэтому я не верю в биологию, где все подозрительно просто.

Я закрываю глаза, и превращаюсь в прикосновение, в тепло и запах. В голове тишина. Темно-малиновая мгла под закрытыми веками начинает шевелиться и стекает вниз. И в голове больше нет меня. Это, непонятное, которое зовется почему-то «я», сейчас оно где-то в груди и в мерцающей и теплой полосе, там, где мы касаемся друг друга.

Она шевелится, я открываю глаза, и возвращаюсь в них, вместе с врывающимся в зрачки желтым дерганым светом горящих свечей. Картинка: повернутая ко мне голова, в обрамлении висящих наискосок дредов, серьезное лицо, глаза, в них вопрос, мягкий желтый свет свечи на одной щеке (и в волосах), на другой - сгущающаяся к уху темнота. Потом – быстрый серьезный кивок, не опуская глаз, и пожатие пальцев на моем плече.

Ne možem poverovať, žе teraz si skutočne odideŝ, a ne uvidim sa tak dlho

«Я тоже. Я уже столько раз уезжал и возвращался. Но я уеду, надолго, завтра»

Мы лежим молча. В коридоре кто-то копошится, звук открывающейся двери, звук обрушивающейся воды. Я говорю, переходя на английский, чтобы понятно было все, до последнего слова:

«Теперь это уже зависит не только от меня. Сама знаешь, вся эта ерунда, новый паспорт, визы... Не меньше двух месяцев. Я не могу себе этого представить»

«Я тоже», тихо, глядя в глаза. И резко отворачивается, прячась в подушку. Я осторожно поднимаю ее голову, проверить – да. И стираю слезы, рукой и потом губами, и шепчу все то, что обычно шепчут.

* * *

И сейчас, через неделю, пытаясь об этом писать, я понимаю что мне никуда не деться от таких испорченных неправильным применением слов, как - «мне трудно дышать от нежности».

* * *

Я лежу сверху, опершись локтями, смотря в ее лицо, спокойное уже и улыбающееся, только покрасневшее немножко.

«Прости, я хотел тебе все-таки сказать… Может, лучше было бы этого не делать сейчас, но потом будет труднее, это не для мэйла или телефона…»

«Скажи»

 «Помнишь, как это было – когда я понял, что это для меня важно, я просто взял и ломанулся из Питера за тобой. Мне было на все наплевать, потому что я почувствовал что-то настоящее. Нет, путешествовать–то я летом все равно собирался, конечно. Но так я заехал бы просто на итальянский Rainbow, тусанулся по Франции, повидал друзей, а потом к октябрю уже и дома был бы…»

«И рюкзак с паспортом целы бы остались», улыбается она.

«Ага. Но теперь от меня ничего не зависит. Я буду сидеть в Москве, ждать паспорта, и все эти ебаные границы между нами … Теперь ты должна что-то сделать, если хочешь увидеть меня»

«Я приеду к тебе в Москву. Обязательно».

Мы опять лежим и молчим и вслушиваемся в музыку – диск Старостина с болгарским хором, привезенный в подарок из Москвы.

«А что он поет?»

Я вслушиваюсь и повторяю, когда мне удается расслышать:

«А в лугах, а в лугах травка замирала ой травка замирала
а у меня же, а у меня же добра молодца ай женка захворала
а ты хворай, а ты хворай же ж жонка побольнее
ой хворай побольнее
ты умирай, ты умирай же ж жонка поскорее
ой умирай поскорее
я ж пойду же ж, я зрублю же ж сосну боровую
ой
сосну боровую
отпилю же ж, расколю я тою сосенку
ой я на шесть досточек
сколочу же ж, сколочу я своей женушке
ой тесовый гробочек…»

 «Янка, если ты приедешь в Москву, для меня это будет значить, что это серьезно. Понятно там, Rainbow, лето, путешествия, крыша набекрень, но меня не интересуют сейчас hippy love stories. Мне нужно другое»

«Мне тоже, Мишка. Ну что я могу сделать, если сердце мое расколото на две части! Вначале это был вообще для меня не вопрос. Если ты любишь кого-то, это важно и серьезно, но всегда можно встретить других людей, достаточно привлекательных, чтобы провести какое-то время вместе, и особой беды тут нет, при нормальном к этому отношении. Но теперь, после этого нашего лета, ты для меня не менее важен, чем Штефан. Я долго думала, что мне делать, особенно после Италии, потому что стало понятно, что я могу сделать лишь наполовину счастливыми двух мужчин, которых люблю, либо счастливым только одного, и несчастным другого, а значит и сама могу быть счастливой только наполовину, oh, shit, и тогда я решила, что просто хочу всей любви, которая достается мне в этой жизни!»

Говоря это, она стискивает меня бедрами, мы касаемся животами, и я не отрываясь смотрю в ее взволнованное и такое теперь серьезное лицо. Внизу я уже очень близок к ней. Мы лежим молча и смотрим друг другу в глаза.

Внезапно она хватает меня за плечи:

«To nie hra pre mna, lúbim ta, Miška, skutoĉne, и, чтобы уж наверняка: “It is not the game for me, I really love you!

Я уже в ней, и начинаю ее любить. Я почти не замечаю, как это началось, потому что сейчас средоточие мое не в паху, а в глазах, и даже вне их, в округлом лице передо мной, покрасневшем, с зажмуренными глазами, с гримасой схожей с гримасою боли, и я сжимаю ладонями ее виски, кажется, сильно, и начинаю бормотать что-то, по-русски, по-словацки, по-звериному.

Мы любим друг друга долго, и мир вокруг пропадает по кусочкам.

Потом тело мое странно цепенеет, беззвучный крик с той стороны изогнутой подковы в которую срослись наши тела, и я закрываю глаза, не в силах справиться с роящимися в дрожащей темноте огоньками. Ну вот и я.

… зеленое, коричневое и водное. Заболоченный берег озера, серое или вечернее небо, изогнутые толстые корни, переплетшиеся у кромки воды, с изборожденной корой, между ними коричневая поблескивающая вода болота, острые кустики травы, мох, иногда ветер и волна, покачивающая тонкие иголки торчащей озерной осоки. Где-то близко растут деревья.

* * *

«Хочешь, разотру тебе спину?»

«Да», говорю я с трудом, и переворачиваюсь на живот, подложив руку под подбородок.

Ее крепкие пальцы мнут мою кожу, потом иногда оглаживают ее нежно, или просто застывают на плече. Я лежу с закрытыми глазами, и пытаюсь вернуться к озеру, и действительно попадаю опять в коричнево-зеленое, но оно смывается волной беспамятного блаженства. После, мне кажется, очень нескоро, я чувствую как она пробирается ко мне под одеяло. Доверчивое тепло сбоку. Твердые жгутики дредов у щеки.

* * *

В шесть утра я вдруг просыпаюсь от беспокойства, и выхожу на балкон покурить. Огней осталось совсем мало, все так же туманно и зыбко. Я смотрю на часы и понимаю, что уезжать мне через четыре часа.

* * *

Следующий раз меня будит взорвавшийся звонок будильника, до выхода остается минут сорок, как раз умыться, позавтракать и немного придти в себя. Я поворачиваюсь к Яне, пытаясь поцелуем смягчить резкость пробуждения. Она отвечает, сонно сперва, а потом мы понимаем, что можно обойтись и без завтрака.

Все это время за плечом ее я вижу стоящие на подоконнике часы, так нелепо: белый круг со стрелками расползается злым намеком на весь мир; и из-за этого, может, я ошалеваю и пытаюсь за эти сорок минут вбить себя в нее навсегда, злыми, отчаянными толчками, и мир проваливается опять к чертовой матери, но… через тридцать пять минут мы встаем, и еще через десять выходим из дома.

Залитая неярким светом зимнего утра Петржалка, многоэтажки с просторными дворами, машины, такие короткие и смешные по сравнению с венскими, утренние люди. Мы спешим, взявшись за руки, болтаем о чем-то и смеемся. Яна: черные штаны, серый пуловер, черно-белый палестинский платок на шее, светло-рыжие волосы.

Автобусная остановка, разноцветные киоски. Автобус, забитый людьми, некоторые из которых неприязненно оглядываются на странную парочку, говорящую попеременно по-русски и по-словацки, и целующуюся через каждые несколько слов.

«Янка, я смотрел в интернете расписание, от Братиславы до Москвы 33 часа поездом. И три остановки метро. И пять минут ходьбы»

«33 hodiny? Vtedy urĉite músim prisť! Letom sme stopovali s Daŝou do Pitera celých 3 dna»

«Приезжай, Янка, слепим снежную бабу вооон такую!»

Snežnu babu? Vy ste uplne feministicky narod!, смеется она.

«А как это будет у вас?»

Snehovik, snowman

«А, ну так это и у нас».

Ну и так далее. Милые детскости, в которые я радостно погружался всякий раз, разговаривая с ней. Десятки лет в моей голове копились серьезные, ужасно важные, умные и полезные вещи… Такие ненужные по сравнению с простыми словами чистой радости.

На электронном табло автобуса высвечивается “Hlavna stanica”. Вокзал. Народ вытряхивается из автобуса.

В кассе десятиминутная очередь (пара обязательных поцелуев).

Билет до Черны над Тисой (украинская граница), 8 часов пути, 12 евро.

До поезда 15 минут.

Мы вспоминаем, что не успели с утра даже выпить чего-нибудь горячего, и идем в киоск на привокзальной площади. Два пластмассовых стаканчика с липтоновскими пакетиками и два сэндвича с сыром.

«А еще будем играть в снежки!»

“Ĉo že?”

Я леплю из пустоты снежок и зашвыриваю его в сторону автобусной остановки.

“Hej, to je popiĉe! … Ako sa maŝ, macik?”

«Спокойно. Сам удивляюсь. Все так обычно, будто я опять через пару недель вернусь. Я знаю, потом будет грустно».

«Aj mne tiež. Budem veĉerom tancovať na reggae-party u Lacka, a plakať»

Я кладу руку на ее талию, с удивлением, как это так – вот сейчас я могу это сделать, так просто, почувствовать под мягкой тканью теплоту тела, а через несколько минут - это будет невозможно. километры? границы? паспорта? что это?

Ale do Moskvy len 33 hodiny, a eŝte tri zastavki metra!”, улыбается она.

«И пять минут пешком…», и я смотрю на часы. Остается как раз пять минут. «Мне пора, Янка»

И мы спешим обратно в здание вокзала, проходим зал, выходим на платформу, бежим  вдоль поезда чтобы найти второй класс, и я вталкиваю рюкзак вверх по ступенькам, в тамбур, а сам остаюсь у дверей, держась одной рукой за поручни, другой прижимая ее к себе.

Мне все так же спокойно, только как-то странно. Ясно, что сейчас что-то произойдет. Пока непонятное. И даже хочется, чтобы поезд быстрей поехал, попробовать непонятное на вкус. А еще я даже немного горд собой – во, классно, никаких трагедий.

Tam, v knihe pro Daŝeňku, ukrýla som pohĺadnicu pre teba”, шепчет она, отрывая губы от моих.

Поручень у меня под рукой вдруг дергается, и я делаю паническое движение к вагону, отрываясь от нее – “Ĉo, moj?” – «Думал, поезд поехал» - но это просто случайно скользнула по шарнирам открытая дверь, и я ныряю опять в протянутые руки.

Свисток. Теперь действительно пора. Я пячусь назад, вверх по ступеням, и смотрю вниз. Запрокинутое кверху лицо, и вдруг мне чудится (или нет?) какая-то испуганная просьба в ее глазах.

Musime zatvoriť dvere

Мы беремся за двери, с разных сторон, и закрываем, но вначале я наклоняюсь, и обнимаю ее, и целую.

Lúbim ta, Miŝka

«Люблю тебя, Янка»

Len 33 hodiny…”

Двери закрыты. Поезд почти немедленно трогается, и округлое улыбающееся ее лицо уплывает за черную резиновую каемку округлого же вагонного окна (я по привычке подмечаю странное сродство форм). И пытаюсь заглянуть за оконный край, вжав голову виском в угол тамбура, но уже поздно. Братислава там, за окнами, начинает пятиться назад.

* * *

Братислава.

Обшарпанные фабричные стены. Пара автотрасс с яркими рекламными щитами. Поначалу несколько старых домов с бурыми черепичными крышами, потом уверенное нашествие многоэтажек, резко обрывающихся маленькими домиками с садиками, цветами и огородами.

Поезд забит. Люди стоят даже в проходах. Я в тамбуре. Страшно хочется курить. В глазах, как после фотовспышки или быстрого взгляда на солнце, висит размывающийся отпечаток – серое пятно пуловера, рыжие дреды, улыбка. Я достаю купленный в киоске сэндвич, откусываю от него и смотрю в окно.

В котором уже стылые осенние поля и торжественно свинцовое небо. Я стою, опершись локтем прижатой к виску руки о стекло, и пытаюсь не отстать взглядом от извивов взрезающей равнину узкой речки.

Вспомнив об открытке, я достаю из рюкзака взятую в дорогу книжку Чапека, «Дашенька, вся жизнь щенка», и нахожу ее среди страниц. Фото медведицы с медвежонком, на черном фоне. На обороте надпись, где «Мишка» и «Яна» старательно выведены кириллицей, остальное по-словацки, пара очень простых фраз.

Открытка, и несколько будущих застывших Ян на непроявленной фотопленке в этом рюкзаке, вот что я привезу в Москву, ага.

Я страшно зол на себя, за то, что опираюсь уже лбом в стекло, в отчаянии.

Приходит кондуктор и говорит, что мне надо пройти вперед, до Черны идут только передние вагоны.

* * *

Трнава.

В Трнаве часть народа выходит, и я выскакиваю с ними и успеваю перебежать по перрону на пару вагонов.

Мест все еще нет, и я опять стою. В тамбур выходит женщина лет тридцати, в черном свитере и с серебряным распятием на груди, ставит на пол сумку, садится на нее и начинает вязать. Женщины здесь уже умеют вязать. Восток близко.

Я пытаюсь читать.

* * *

Пештаны. Еще несколько вагонов вперед. Другой тамбур.

Братиславские  лица постепенно сменяются деревенскими, погрубей. Проходят трое крепких парней в кожанах, с бритыми затылками, оставляя за собой запах опасности.

За окном снова густеет туман, холмы становятся холмистей и речки быстрее. А я думаю все о том же.

И в Тренчине

* * *

Тренчин – Жилина - Попрад.

мне удается наконец сесть. С наслаждением разваливаюсь.

Поезд стоит долго, и я рассматриваю замок на скале, и маленькие улочки крошечного старого города, видные прямо из моего вагона. Все то же, что и в Австрии, только домашней, спокойней и родней. Не так ярко бьют по глазам витрины, медленней движутся люди, и старики тут уже разговаривают друг с другом.

Я пытаюсь представить себе, как это: жить в такой маленькой стране. Несколько часов на поезде из конца в конец, одна большая река, одна поскромней, уютные горы, богатые соседи на западе и нелюбимые на востоке, и озадаченный иностранец: «Словакия – это Словения?». Зато некому тебя ненавидеть…

И я вдруг почувствовал что я страшно устал тащить на себе все 10 тысяч километров русских пространств. Мне не надо так много! Каждый раз, пересекая границу, я чувствовал перепад давления, становящуюся более жесткой и грубой (и более настоящей) ткань жизни, а также боль, жалость и сочувствие. И никуда от этого давления мне не деться, ведь глубоководную рыбу на берегу разрывает от отсутствия привычной тяжести к ядрене фене, и я помню как это было, те два года во Франции, когда, идя по улице, вдруг понимаешь что тебя здесь нет и быть не может. Но сейчас я просто устал, сейчас мне хочется простой радости, и я готов позавидовать жителям маленькой страны, не ставшей пока еще слишком пластмассовой…

Под недоуменными взглядами соседей (поезд уже давно тронулся и едет по предгорьям Татр) я открываю купленную в Братиславе бутылку пива, и глотаю из горла. Какого черта, почему я, свободный от прочих тягостей, несвободен от радости?!? Почему ничто не помогает мне избавиться от любви, если любовь в моем случае, по тысяче понятных причин, несет такую тоску?

Но если я освобожусь от этой любви, то что останется тогда от меня? Несколько старых привычек, и старая маска, и несколько старых же и наверное бессмысленных занятий, и редкие моменты, когда, спрятавшись от города и замерев подле огня или текущей воды, я смогу ощутить то же бездумное счастье, что с такой легкостью давала мне улыбчивая рыжая девочка, которая на пятнадцать лет младше меня, и на груз 10 тысяч километров легче и свободней.

Можно, конечно, вытравить из себя тоску, или заколбасить ее до душевной полусмерти медитациями, но ведь это как прятаться всю жизнь от себя такой маааленькой таблеточкой транквилизатора на ночь. Я тоже хочу всей любви, что достается мне в жизни.

И сколько раз я уже убеждался, что что бы ни происходило со мной, во всем находился потом какой-то смысл, пусть и непонятный тотчас же, и история этого затянувшегося лета имеет смысл тоже. Хотя бы, может, как очищение души. Которое не может быть простым и безболезненным. А вот полученный урок может быть рассказан очень простыми словами, гораздо проще всего написанного здесь. Простыми, как написанное Яной в ее медвежьей открытке:

«Velmi Ťa lubim. Ne zabudni na mňa, ja na Teba ne môžem zabudnut

Я оглушительно, сокрушительно, охуительно пьян, всего с одной бутылки пива.

За окном уже лесные Татры, и горные ущелья, полускрытые клубящимся туманом, и бурлящие пенистые речки, я пытаюсь на все это смотреть, но понимаю, что в моей голове уже нет места ни для чего, и растягиваюсь на сиденье, подложив под голову скомканную куртку.

* * *

Попрад - Кошице.

туман туман туман туман…

За Попрадом меня будит кондуктор, спросив билет.

За окном проплывает маленькая цыганская деревушка. Узнаваемая по вывешенным во дворах бараков бельевым веревкам, безнадежной грязи и обшарпанности разваливающихся домов, и смуглым детям, играющим в кучах мусора.

Когда-то давно я сидел с бутылкой пива в сквере у Киевского вокзала, и смотрел на цыганских детишек, играющих неподалеку, прячущихся друг от друга под уличными скамейками, выдувающих звуки из подобранных пивных бутылок и пытающихся кататься на поваленных мусорных урнах. То, чем для нас, домашних детей, были дом, комната, игрушки, ободранный угол обоев в коридоре, бабушкин сервант и деревянные просторы под кухонным столом – для них, уличных: скамейка, обитые зеленой пластмассой стены киоска, острия железной изгороди, картонные коробки и бесконечные ноги, шагающие мимо. Люди для них были ногами, а там, выше – что-то безразличное или злое.

Туннель и резко хлестнувший по глазам свет на выезде. Выскочивший пробкой из туннеля поезд.

Нелюдимые горы. Горный туман неспокоен, и клубится банным паром среди скалистых провалов, и заползает в трещины темных речек далеко внизу. Одинокая корова с ежащимся дедом в шляпе и плаще. Редкие пустые летние домики со скошенной крышей, касающейся склона. Взбирающиеся пыхтя в гору эйфелевы опоры линии электропередач, ухающие потом куда-то вниз в невидимое захребетье. Вечерний свет.

Глаза мои быстро устают от попыток уцепиться за проносящееся мимо, взгляд, обмякнув, застывает на стекле, и кажется только что там, снаружи, вздымаются и обрушиваются вниз каменные волны, мелькают какие-то угрожающе машущие гигантскими руками тени, но в эту угрозу я не верю, огражденный окном и скоростью.

К тому же, заключенные в рамку вагонного окна, лишенные прелого осеннего запаха и вздергивающей плечи туманной промозглости, все эти картинки не более настоящие, чем передачка по телевизору.

* * *

Кошице - Черна над Тисой.

Следующий раз я просыпаюсь в Кошице, купе мое совсем опустело, за окном серо-белый тоскливый неон, освещающий крытую станцию, на перроне рюкзачная парочка, толстый усатый дежурный по станции с флажком и свистком на шее, какая-то безумная старуха с тележкой, и киоск.

После – размытая скоростью темнота за окном, редкие огни, где-то справа – венгерская граница, мы едем все время вдоль нее, и впереди – Украина. В опустевшем вагоне гулко звучат колеса.

И я уже хочу скорей-скорей туда, вперед, скомкать ждущие меня два дня с неизбежными разборками на границах и мутной тягучестью поездов, и очнуться стоящим на пороге своей квартиры, где, как всегда после долгого отсутствия, все кажется таким диким и непривычным, и незаметные ранее предметы вдруг становятся видны, сразу все. Сесть в привычное кресло под лампой, достать свою чашку и привыкать, что я дома и никуда уже мне не надо. Конец пути. Покой.

Чтобы через две недели почувствовать, что больше я во всем этом уюте не могу.

* * *

тем-но-та пус-то-та колеса

* * *

Черна над Тисой.

Черным-чернешенько, и Тиса там впереди, а за Тисою – Украина.

Я захожу в большой тускло освещенный зал станции. На стенах оставшиеся еще с социалистических времен картинки с достижениями, в центре – кадка с нелепо громадной пальмой. В конце зала вход в забитую громкими мужчинами пивнушку. Еще тут есть скамьи с тетками, пара киосков, банкомат, три кофейных автомата, закрытая парикмахерская и закрытый же магазинчик, увенчанный рекламой Кодака.

Осмотрев все это, я выхожу покурить, последнюю оставшуюся братиславскую «Петру». Перед входом топчутся невысокие опасной наружности типы, густой мадьярский и цыганский говор, по-словацки тут не говорит вообще никто. Конус призрачно дрожащего тумана под единственным фонарем, освещающим вывеску «Pizza» над закрытым киоском.

 Я прислоняю рюкзак к стене и облокачиваюсь на него, присев на корточки, курю и смотрю. Проходит пара цыганских девчонок лет пятнадцати, заходят на станцию, обводят внимательными глазами зал, и уходят куда-то громко тараторя. Подъезжает нахально дорогая машина, из нее вылезает коренастый мужчина в спортивном, и, не переставая говорить по мобильнику, идет к банкомату, бросив подозрительный взгляд на меня. Откуда-то, похоже, из пивнухи, появляется группка украинских парней, которые стоят, матерясь, покуривая и заплевывая ступеньки, пока не подходит человек в форме, и не говорит им на словацко-украинской смеси, что надо срочно пойти и что-то там разгрузить.

Тоскливо и странно здесь. Конец мира.

Из записной книжки.

Здесь кончается один мир и начинается другой. В том мире, так далеко позади, что трудно и представить: зеленые хребты Аппенин, мягкие горные волны французских Севенн, где и сейчас, наверное, пахнет южной ночью, горит огонь в типи у Гарика и в высоком доме на горной террасе посмеивается за стаканом вина Жан-Пьер; коричневые застывшие поля, белые коровы и изогнутые ветви тополей, склонившиеся над каменистыми речками Оверни; сады Вены и маленький домик на Ягдшлоссгассе, где на втором этаже по лестнице налево комната с большой деревянной кроватью, подле которой стоит подаренное мною фото с картиной Гарика, сидят двое плюшевых мишек, и, когда Яна приводит тех, кого любит, зажигаются свечи; и, в часе езды от Вены, другая комната, окрашенная в светло-желтое, в тихой и милой Братиславе, в квартире, где нормально улыбаться друг другу и смеяться, собравшись вечером за столом.

Другой мир, по которому несется сейчас мой поезд, начинается таким же темным и грязным местом, которое называется Чоп. Где-то там, так далеко впереди, что трудно и представить, город из прошлого Питер, повернутый лицом к небу, и Москва, откуда я родом, нетронутые леса, сосны и озера. В мире этом есть большие заснеженные пространства, где очень тихо и хорошо зверям. Люди здесь очень часто злые и жадные, много пьют, и от этого обычно становятся еще злей, и редко улыбаются, но некоторые из них способны на очень неразумные и красивые поступки, и бескорыстно безумны. Из-за этих немногих людей, а также из-за безграничных заснеженных пространств, где очень тихо и хорошо зверям, я считаю этот мир своим.

Записано в поезде Львов-Москва, 30 ноября 2002 года, спьяну.

Я возвращаюсь в зал, подхожу к кассе спросить сколько стоит билет до Украины, и кассирша презрительно цедит с мадьярским акцентом: «Шэстдэсят»

Ждать мне тут два часа.

На скамейках сбились в кучку украинские тетки со здоровенными полосатыми баулами, говорящие друг с другом шепотом и испуганно посматривающие по сторонам, на враждебный чужой мир. Я смотрю на них, на все то некрасивое, что особенно бросается в глаза после нескольких месяцев отвычки, потом мне становится стыдно своей заносчивости, и я тащу свой рюкзак к ним и сажусь рядом. Они с недоумением косятся на меня. Чтобы все стало ясно, я спрашиваю по-русски:

«Извините, а вы поезд на Чоп ждете?» (как будто есть еще какой поезд вечером из Черны).

Они подтверждают, по-украински.

На последние кроны я покупаю бутылку пива, кофе из автомата, потом стреляю сигарету, и жду. Уже через час наш поезд подают на перрон. Тетки, бестолково суетясь и пересчитывая баулы, загружаются в вагон, следом и я.

* * *

Черна над Тисой – Чоп.

Через двадцать минут подходит словацкий контроль. Заискивающие голоса в соседнем купе, которые заставляют меня сжать зубы от стыда и злости, и ироничные смешки пограничников. Я тоже немного нервничаю, потому что срок бумаги на возвращение, выданной в мюнхенском консульстве (со смешным текстом «Шараев Михаил Георгиевич возвращается в Российскую Федерацию», и рядом то же самое по-французски, с ошибками), заканчивается через четыре часа, а ехать мне до России не меньше суток. Лишний день (и ночь!) в Братиславе был важней любых пограничных неприятностей. Но все проходит гладко, пара вопросов, где да как, и - шлеп печатью по бумажке.

Поезд трогается и медленно едет к мосту над Тисой. Я смотрю в окно и пытаюсь заметить границу. Раньше это было всегда так: несколько рядов колючей проволоки, расчерченная на полоски граблями песочная полоса, прожектора, вышки, темные солдатские тени, и звенящий лай собак, иногда я удивлялся сколько же здесь может быть собак, каждый метр по собаке… Большая зона. Сейчас всего этого не видно, слишком темно. Проезжаем один, особо яркий прожектор и мне думается – вот оно! но нет, столбики все еще маленькие, и вон какая-то служебная табличка на латинице. Еще минут через десять поезд притормаживает у освещенного перекрестием прожекторов бетонного здания, у которого прохаживаются солдатские фигурки в бушлатах и ушанках. «Зона мiтного контроля». Украина.

Вот теперь действительно можно ожидать неприятностей. Просроченная бумажка явный повод для разборок с намеками на взятки и прочей отвратительной ерундой. Но приходят две очень вежливые, спокойные девушки, одна из них с крашеными в ярко-красное волосами, и говорят, «А, у вас справка! Зайдите, пожалуйста, к нам на вокзале». И проводят меня вне очереди через таможенный контроль, просят подождать, потом дают расписаться в какой-то книжке, вот и все.

* * *

Чоп.

Я выхожу в здание станции. От пограничной нервотрепки я забываю про все свои умствования про границы, миры и т.п., и просто ломлюсь к кассе выяснить, на чем же мне отсюда уехать, и узнаю что через пятнадцать минут отходит поезд до Львова.

И только потом уже, купив билет в общий вагон, я скидываю с плеч рюкзак и оглядываюсь по сторонам. Огромный пустой полутемный зал, человек десять народу, по стенам светятся пара кассовых окошечек, буфет и прилавок, где я покупаю в дорогу дешевые украинские сигареты. Все очень спокойно и сонно. И я улыбаюсь от облегчения, ну вот, одной идиотской границей меньше. И можно говорить по-русски.

На перроне стоит темно-зеленый львовский поезд, народу никого, только перед входом переминается с сигаретой в зубах молодой парнишка в шлепанцах. Приняв его за проводника, я протягиваю билет, он смотрит на номер вагона и говорит:

«Ага, тринадцатый, вам сюда»

* * *

Чоп – Львов.

Оставшиеся несколько минут я курю с ним, наслаждаясь неторопливостью его речи, потом залезаю в вагон, прохожу по темному проходу, никого нет, и занимаю верхнюю полку, вытащив спальник и сложив куртку удобным конвертом под голову.

Подходит опять тот же парнишка и начинает расспрашивать, откуда и куда. Я говорю: «Из Словакии», чувствуя неудобство сказать, откуда на самом деле. Никакие Франции и Италии тут немыслимы. Точно так же я буду врать поближе к Москве: «Да, в Карпаты ездил отдыхать…»

Поезд трогается.

«Ну и как там цены, в Словакии?»

Мы говорим о ценах, потом об армии, потому что выясняется что он только-только из армии, о работе, об украинских строителях в Москве, потому что там работает его брат, о том что менты заебали, суки, о ценах в Москве, и так далее. Мне неинтересно, но есть что-то привлекательное в его простодушной манере и любопытстве, да и вообще, после западной отстраненности приятно, что незнакомый человек так вот сразу начинает с тобой разговаривать. Но мне уже хочется пива, в одиночестве, чтобы действительно понять, где я.

По-своему он очень деликатен, извиняется что мешает, спрашивает, не хочу ли я спать, и обращается все время на «вы», забавно. Похоже, переехав эту границу, из детского блаженного лета я опять попал точнехонько в свои 36 лет. Заметив, что я уже посматриваю в сторону, он желает спокойной ночи и уходит.

Я открываю пиво и смотрю в окно, примечая увеличившиеся вдруг расстояния между выросшими домами, надписи кириллицей, и даже почему-то другой, желтоватый, оттенок электрического света. Но, в общем-то, там ничего особого не видно, темно.

Я выхожу покурить в тамбур, и когда возвращаюсь, на нижних полках сидят три девушки, с одинаково гладкими прическами, одинаково «по-модному» одетые во что-то блестящее, черное и розовое. И громко, задыхаясь от девчачьего восторга, трещат по-украински. Я понимаю, что посидеть спокойно уже не удастся, допиваю пиво и смиренно залезаю на свою полку. За окном маленькая станция в Карпатах.

В середине ночи меня будит гогот парней, подсевших к «дiвчатам», с полчаса я лежу без сна, и засыпаю опять.

Проснувшись утром, на подъезде ко Львову, в полной темноте. Я открываю глаза, в ужасе всматриваюсь в ничто, мозг отказывается работать, я умер? нет, я опять еду, почему-то мелькает - в Братиславу! нет, что-то не так… Я ощупываю полку под собой, и вспоминаю.

По странному наитию, я прижимаю подбородок к груди и отворачиваю ворот свитера. Майка моя  еще слабо пахнет благовонными палочками. И Янкой.

* * *

  Львов.

Шесть утра. Немыслимое запредельное время. Я вылезаю из поезда на львовском вокзале, брр, температура +3º после братиславских +12º, и я мерзну в своей французской курточке.

На вокзале та же сонная немота бледно-желтого электрического света. В окошке обменника спит девушка, уронив голову на сложенные руки. С сожалением бужу ее:

«Доброе утро!»

И протягиваю свои последние 30 евро. Она смотрит на меня мрачным измученным взглядом, и отсчитывает положенные гривны. Как раз хватит на билет до Москвы, и еще немного на перронные бабушкины пирожки.

По странному совпадению, московский поезд отходит тоже через пятнадцать минут, как в Чопе.

Я забираюсь в похрапывающий и стонущий вагон, влезаю на свою полку, дожидаюсь проводницы, отдать билет, и мгновенно засыпаю опять.

* * *

Львов – Киев.

Просыпаюсь я часов в двенадцать. Вагон забит.

В моем отсеке едут старушка с усатым сыном, схожие выражением терпеливого ожидания и неуютной скованностью движений, и такой же окостенелый дед. Иногда они обмениваются размеренными ватными фразами, но в основном молчат. Самые удачные попутчики, потому что мне хочется спокойно посидеть и кое-что записать. В следующем отсеке обсуждающие политику пенсионеры, дальше четыре неподвижно застывшие под одеялами женские фигуры, ближняя - старуха в пуховом платке, засунутом под шерстяную кофту и торчащем наружу на животе (выясняется, когда она, охая, ковыляет к титану за кипятком). Дальше компания краснощеких украинских строителей, едущих в Москву на заработки, с непременной курицей в фольге, уже постепенно напивающихся. Ряд ног в побелевших на подошвах носках. Покачивающийся ад.

Я сажусь за боковой столик, беру у проводницы стакан чая и пишу, в потрепанном уже месяцами путешествий блокноте.

Устав, залезаю на полку, пытаясь читать Чапека, но чешский, хоть и похож на словацкий, дается мне с трудом, сосредоточиться не удается, и я засыпаю, до качнувшего полку толчка остановки.

Житомир. На выходе из вагона я попадаю в гущу женщин с сумками, напористо предлагающих картошку, пироги, булочки, беляши, вареники, кефир, водку, пиво, воблу, сигареты, шоколадные конфеты, колбасу, ядовито-розовые игрушки, торты… С трудом выскользнув из толпы, я закуриваю сигарету, но замерзаю на трясучем холоде, не успев еще докурить. Строители берут водку.

Ко мне подходит старушка с варениками и вполголоса говорит:

«Мужчина, хочете вареников? По гривне отдам!»

Благодарный за ее сдержанность, я покупаю вареники, кефир и поднимаюсь в вагон.

Минут через сорок после Житомира двое строителей покачиваясь выходят куда-то, наверное, в вагон-ресторан, потом один из них возвращается, хватаясь за поручни и злобно бормоча что-то, и залезает на полку. Вскорости появляются двое ментов, волоча его спутника за скомканный в кулаке шиворот свитера, попутно спрашивают проводницу: «Ваш?», потом: «Где второй?». Тот вскакивает, и стоит, покачиваясь и сонно моргая. Мент толкает его в грудь назад, и (немного непоследовательно) орет:

«Спать, сука!»

Въехав в Киев, поезд изгибается длинной гусеницей, и мимо окна плывет разлив Днепра, окаймленного лесистыми холмами, среди которых белеют стройные колокольни Лавры.

* * *

Киев-Москва.

В Киеве я покупаю бутылку пива, выпиваю ее за своим столиком, немного пишу, а потом вспоминаю, что забыл купить сигарет.

По вагону идет грузная женщина, толкая тележку с водой, печеньем и пивом. Потом она почему-то застревает в середине вагона, загородив тележкой проход. Я подхожу, и вижу что она уже пьет вытащенную из нижнего потайного яруса тележки водку, в компании лысоватых мужчин лет сорока.

«Извините, а у вас нет сигарет?»

«Нет», говорит одна, а один из мужичков говорит, с трудом выбираясь из-под завесы хмеля:

«Э… постой-постой… я тебе дам… я с тобой покурить хочу!»

«Ну, пойдем»

Пока он выбирается, цепляясь за ноги соседей, я выхожу в тамбур и жду. Он достает фильтровую «Приму», протягивает мне, и говорит:

«Ты мужик нормальный, я тебя сразу увидел. Это… покурить с тобой!»

Я вспоминаю, что уже встречал его в тамбуре, он спросил меня о чем-то, я улыбнулся в ответ, и это, наверное, показалось ему необычным.

«Я вот выпимший!», рубя воздух ладонью (ну, классика!). Потом, задумавшись «Но это не самое главное!»

«А что самое главное?», спрашиваю я.

«А то, что… постой! Я вот нормальный мужик, ты тоже, а пацаны эти… хуй ли… пацаны вон набухались, пошли, ебальники друг другу поразбивали, сука, один об угол ебанулся, ребро себе сломал… Но и это не самое главное! … Ты скажи мне, а вот я?»

«У тебя ебальник вроде в порядке»

«Я, слышь, я вот выпимший, а никого не трогаю! Я спать лягу, просплюсь, и нормально все. Логика есть? … Ты мне скажи, логика тут есть?»

Задумавшись о своем, я не сразу понимаю, что это вопрос.

«Логика… Злости, значит, в них много, которая по пьяни вылезает. Потому и рожи друг другу квасят. А у тебя злости меньше. Ну, и постарше ты, тоже».

«Ты нормальный мужик!», протягивая мне руку, торжественно. И, вдруг взглянув на меня, с ухмылкой:

«Видел эту, с тележкой? Мы ее драть будем! Мы с мужиками поспорили, что отдерем, отвечаю, будем ее драть!»

Я вспоминаю слоновьи ноги продавщицы в черных драных рейтузах, ее утиную походку, и мне становится по-настоящему муторно. Это оскорбление любви. Хватит.

«Ну, спасибо за сигарету. Пойду я».

Я дохожу до своего столика и откидываюсь на бледно-пятнистый пластик облицовки вагона. Сосущая тоска. Что же это такое?!?

Я знаю, что нет другого выхода, кроме как любить их. Не нужно подхалимства, словесной патоки и заискивания, потому что любая фальшь все равно не проканает, да и вообще не стоит так уж надрываться с этой самой любовью, но если в глубине души не останется хотя бы немного сочувствия и любви, тогда будет очень плохо. Ненависть и презрение пачкают душу, как бы легко и удобно это не было бы, презирать.

И еще мне стыдно. Я смотрю на лица соседей, на которых вся их усталая жизнь, и мне кажется, что это они должны ненавидеть меня, за неучастие в положенном на душу населения России страдании, за всю доставшуюся мне радость, за бродяжничество, за московское благополучие. Но они, в большинстве своем, этого не делают.

Я смотрю за окно. И там снег. Первый мой снег в этом году, присыпавший придорожный гравий, покрывший протяжные поля, с черными прогалинами до горизонта, смутно лесного; безразличная, свободная земля. В вагоне почему-то становится тихо, и слышен стук колес, такой вдруг зимний звук, гулкий в застывшем до весны воздухе.

Я улыбаюсь. Ведь всего два дня назад на меня смотрела рыжая девочка, с улыбкой, и глаза ее лучились любовью.

* * *

Я то засыпаю, то просыпаюсь опять, в ожидании границы, и того, когда наконец вся эта мутота закончится.

В вагоне все уже спят, свет погашен, остались лишь пара-тройка бледно мерцающих неоном потолочных светильников. Иногда мне кажется, что пора, и я вскакиваю, и иду в тамбур курить. Там уже слишком холодно, пол заметен от двери полоскою снега; я возвращаюсь и кутаюсь в спальник опять. И конечно же, как раз на границе сплю беспробудно.

Проводница обходит вагон и просит подготовить документы, мы ждем двадцать минут, но украинский контроль так и не появляется.

Русский пост через два часа, как раз чтобы успеть наконец глубоко заснуть, и быть разбуженным беспощадным резким светом, внезапно включенным на остановке.

Вначале к моей полке подходит девушка в пограничной форме, смотрит на посольскую бумажку и спрашивает, а где же паспорт. Потом просит подождать, и несет ее куда-то, и приводит высокого и круглощекого капитана. Он водит пальцем по строчкам, находит, и начинается торжественный обмен формальностями:

«А вы знаете, какое сегодня число?»

«1 декабря»

«А срок действия вашего разрешения заканчивается когда?»

«29 ноября».

«Так, собирайте вещи, будем разбираться»

Я вздыхаю. Видимо, без нытья не обойтись.

«Видите ли…»

Он отступает в купе проводницы, чтобы мы остались наедине и мне было легче «договориться».

«… и мне пришлось ехать автостопом, потому что у меня украли все деньги…» ну и все такое.

Он рассказывает про совершенные мной преступления, потом останавливается, внимательно смотрит в глаза и говорит:

«Тебя как звать-то?»

«Михаил», говорю я, думая, что это такой нелепый способ поймать меня на незнании паспортных данных.

«Ну ладно, Миша», говорит он и протягивает руку. «давай, иди. Тебя все равно отпустили бы, просто до утра подержали бы на посту. Зайду к тебе в гости в Москве, если пригласишь»

«Заходите», говорю я довольно нелепо. И добавляю: «Спасибо вам большое

 Он улыбается (и его лицо сразу становится добродушным, как вот дома, наверное, стоит ему снять форму и повесить ее в шкаф на плечики) и говорит:

«Ну, я ж тоже человек, вижу, похоже у тебя действительно проблемы»

А потом, вспомнив про профессиональное: «Но все равно вы неправы! В следующий раз серьезнее относитесь к документам!»

Конечно же, я соглашаюсь, и каюсь, и обещаю очень серьезно относиться к документам.

Ну, вот и все. До Москвы осталось пять часов сна.

* * *

Москва.

На перроне меня резко прохватывает десятиградусный мороз. Я прохожу сквозь ряды зазывно бормочущих таксистов в кепках с опущенными ушами и подбитых овчиной кожанах, потом, оглушенный обрушившейся из киосков музыкой, выхожу на привокзальную площадь.

Прямо передо мной здоровенный рекламный щит, с портретом Че Гевары на красном фоне и надписью:

Свобода слова за 70 у.е.!

Я снимаю рюкзак, прислоняю его к ограждению подземного перехода, и начинаю хохотать.

* * *

Мне очень холодно, и я подношу сигарету к губам покрасневшими замерзшими руками.

Тут, стоя у подземного перехода, в двух шагах от станции метро, которое быстро-быстро довезет меня домой, я понимаю, что лето кончилось вот сейчас, что за мной захлопнулась большая железная дверь, что нет никакой Братиславы, нет Вены, нет Франции.

Нет больше Яны.

И я знаю, что все происходящее – обязательно к лучшему, ну, или к пользе на крайняк, но мне очень трудно делать вид (а, значит, рано или поздно, в это поверить), что в моей жизни не было сказки.

Čo to je bolo, Janka?

* * *

Голубые вагоны.

«Осторожно, двери закрываются, следующая станция – Спортивная…»

Москва, декабрь 2002



This page hosted by Get your own Free Home Page